Арт-галерея

«Я уже при крещении был помазан масляной краской»

novikov@stolica-s.su

nikita-pichugin

Художник Никита Пичугин — о своем пути, попутчиках и грядущей выставке.

Мой милый друг Никита Валерьевич Пичугин — человек-душа и тихий мечтатель, сын своего отца и ревнитель о благе Отечества, великий русский изограф. Его живопись легка и своеобычна, за крепкой традицией видна особая стать и особая кисть, и не однажды я чувствовал, будто вхожу в картину. Под валенком скрипнул снег, потянуло банным дымком из деревни, гавкнул пес. А в летней бревенчатой избе пахнет теплым светом, сиренью. На столе стоит самовар. Вот бы присесть на стульчик, выпить с хозяином душистого чая… А в открытые окна будет дышать разнотравие.

Влекущая простота, гармония, родные, приветные образы. Совсем скоро у Никиты откроется первая персональная выставка в музее имени Эрьзи. При поддержке Главы Мордовии Владимира Волкова, при Божьей помощи и при хотении почитателей. В первый день календарной зимы Никита Валерьевич ждет гостей.

А я не утерпел, взлетел радостной птичкой к нему в мастерскую за две недели до праздника.

Художник сидит высоко, как полагается. Поглядывает соколом на церковные купола, варит кофе и рассказывает многие истории. Вот старинный комод, Никита его подобрал на улице. Тот лежал, опечаленный, на боку, плакал, сознавая ненужность, а Никита подобрал. Любит мой дорогой человек вещи с историей, дает им вторую жизнь. Комоду сто лет, а столу и все триста. Ржавый железнодорожный фонарь нашел свое место на лесенке. Огромный, словно кабанья голова, замок висит рядышком. Им, может быть, запирал амбары Емельян Иванович Пугачев, гостя в Саранске. Старинное зеркало. Кто гляделся в него? Кто расчесывал косы или усы, кто оправлял платье в лучах счастливого, старопрежнего утра? Теперь отражен Никита с палитрой. А лазурь весенних ручьев на картине — это небо, небо над краеведческим музеем. Я пою всему этому гимн, а брат Никита морщится: «Не хватает здесь энергетики, никак не могу закончить…

Никита Валерьевич, дорогой, с каким сердцем ты подходишь к выставке? Берет тебя гордыня или пугаешься ярой критики?

Наверное, нет таких ощущений. Больше заботят организационные моменты, хозяйственные. Я делаю выставку, прежде всего, для друзей, а их мнение мне хорошо известно, поэтому нет никакого трепета. Завистников и недоброжелателей привык фильтровать. Задумка грядущей выставки была спонтанной. Это весьма затратное мероприятие, поэтому свои выставки я обычно устраивал в Москве, где находились спонсоры и брали на себя расходы по аренде и организации. А в Саранске это, даст Бог, состоится благодаря поддержке Владимира Дмитриевича Волкова, Главы республики, который обещал финансовую помощь… Кстати, художник считается молодым до 36 лет, за несколько дней до выставки мне исполняется 36, значит, я делаю отчет о молодости.

Конечно, лукавлю, когда говорю, что выставка для себя и узкого круга — всегда хочется, чтобы пришли, похвалили. Почти все картины, которые я представлю, находятся в частных коллекциях. Большинство работ можно будет увидеть только 1 декабря в музее, и вряд ли они будут выставляться где-то еще.

Тебе не безразлична судьба картин? Ты продаешь их только в добрые руки?

Самые удачные находятся в мастерской, и покупают их лишь самые близкие люди. Я знаю, что эти работы в надежных руках. А куда уходят картины из московских галерей, в большинстве случаев не знаю, хотя и там есть постоянные покупатели. Думаю, они приедут на выставку.

А копий не делаешь?

Нет, не люблю. Неинтересно входить в одну реку дважды. В первый вариант ты вкладываешь творческую энергию, которую повторить невозможно. Бывают исключения, но очень редко.

Расскажи мне, когда первый раз макнул в масло усы? С чего начинался твой путь?

Так я уже при крещении был помазан масляными красками. Папа-то —все-таки художник. Художественный помазанник с детства вдыхал запах красок и дух творчества. Мне позволяли разрисовывать обои и все остальное. И даже такой вопрос не стоял — «кем стать?» Все вышло само собой. Это как родиться в СССР и говорить по-русски. Никто не заставлял, не давил. И я рад, что у меня образ жизни настоящего художника. Каждый день просыпаюсь и говорю Богу спасибо за то, что так сложилось. Хоть это и не простое ремесло.

nikita-pichugin-2

Я родился в 1980‑м году и вместо садика ходил с папкой в его мастерскую. В 95‑м поступил в Саранское художественное училище к замечательным педагогам Николаю Тимофеевичу Арбузову и Александру Ивановичу Коровину, но самым главным наставником был, разумеется, папа Валерий Васильевич Пичугин. Он окончил Пензенское художественное училище и работал в начале пути в «суровом стиле», тогда это течение было модным, а в последнее время писал в стиле старых голландцев, делал сложные работы, которые пишутся месяцами. Этой техникой редко кто владеет. И надо сказать, что за его картинами выстраивалась очередь. Он даже не состоял в Союзе художников, прожил без званий. У нас с отцом неразделимое творчество. Когда я ночью, усталый и замерзший, возвращался с этюдов, отец ждал меня у подъезда и во мраке разглядывал, что я написал. Папа ушел, и это для меня огромная утрата. Как будто руку отрезали. Все проблемы, печали и радости мы переживали вместе. Именно благодаря ему я умею то, что умею. Езжу по Мордовии, по стране, пишу с натуры, вдохновляюсь природой и стараюсь не искажать божественный замысел.

В 90‑е годы, когда развалился Союз и художники оказались никому не нужны, приходилось просто выживать, мы с отцом торговали картинами на Крымской набережной в Москве. Случалось и недоедать, и ночевать на автостоянках, мерзнуть. Проходя мимо Центрального дома художников, я говорил себе: «Вот же, настоящие мастера выставляются в Центральном доме художника, а я на речке стою, и никогда мне это не светит». Теперь выставляюсь в галереях Москвы. А доводилось и крыши крыть, чтобы заработать на хлеб, но искусство никогда не оставлял и в обеденный перерыв, сидя на крыше с этюдником, продолжал рисовать. Может быть, сегодняшний успех — это вознаграждение за мой труд. У меня появились почитатели в Москве, Петербурге, Самаре. Есть и зарубежные ценители, покупающие работы. Сейчас я имею возможность писать то, что хочу, и не думать о выживании. Но это тяжкий труд. Приезжаю вечером с этюдов с обмороженными руками, с обветренными губами, закоченелый, но довольный. Это как рыбаку желанного язя поймать, как охотнику подстрелить жирную птицу. Огромное удовольствие и высшее наслаждение!

Больше живешь трудом или вдохновением?

Сама жизнь вдохновляет. Одну работу пишу четыре года и никак не доделаю. Могу написать картину за несколько дней, а могу и за несколько лет. Смотрю — и чем-то недоволен, не хватает чего-то… А давай я тебе покажу свежие картины.

И Никита достал из укромного места холсты. Зажелтели березки, вселяя недавнее золото осени в мастерскую. Захрустел ледок на Саранке, запахли яркие цветы возле крылечка, а чуть покосившаяся форточка была вовсе знакомой. И вдруг на живописной рябине явственно каркнула ворона. Налей, брат, еще кофейку.

Всякая картина с историей, с тайной. Открой хоть одну.

А вот на стене «Воскресный день в Коломне». Эта картина писана маслом, а был вариант с темперой. На ней между забором и домом мужики пилили дрова на козлах. И зашел однажды в гости ревнитель православия, пригляделся и восхитился, а потом, узнав название, вынес вердикт: «Не православная у тебя картина. Нельзя в воскресенье работать».

Переименовать можно было. Назвал бы «Шаббат в Коломне», и пусть бы православные мужички дальше пилили…

Ха-ха! Так и назову.

Были у тебя знаковые встречи, знакомства с мастерами?

Большой след оставило знакомство с народным художником России, академиком Михаилом Георгиевичем Абакумовым, который жил в Коломне. Мне посчастливилось работать вместе с ним, учиться у него, приезжать в гости, узнавать секреты живописи. В середине 90‑х я, будучи студентом, прочитал статью об этом художнике и был восхищен его творчеством. Немного позже попал на его персональную выставку в ЦДХ, где было великое множество высоких гостей, академиков, вокруг него собралась целая свита почитателей. Я смотрел и думал: вот бы с ним познакомиться! В тот день постеснялся подойти к мэтру, но судьба сложилась так, что спустя несколько лет я просыпался у него дома, и он готовил мне завтраки. А дело было вот как. По стечению обстоятельств мы выставлялись в одной галерее в Центральном доме художника, и Абакумов заметил мои картины, пригласил в гости. Я доехал на электричке до Коломны в трескучий предкрещенский мороз, выхожу весь навьюченный этюдниками: стоит мужичок небольшого роста, в малахае с хвостом, борода вся в инее: «Привет, поехали». Это был замечательный, светлый человек, живой классик, который жил творчеством, переживал за искусство. И выскочек не любил. Однажды на коломенской выставке какой-то художник задрал цены на свои полотна, списанные с фотографий, и мотивировал это тем, что Абакумов тоже недешево стоит. Михаил Георгиевич вскипел: «Я стою на морозе, ноги обмораживаю, а ты со мной в один ряд хочешь?» А еще он очень любил готовить, но диабет не позволял есть все подряд, и поэтому угощал гостей. Доставал из бара свои дорогущие напитки, наливал гостям и спрашивал: «Ну как?» Однажды мы выбрали стерлядь на рынке, и он приготовил ее особым способом. «Почему, — спрашивал, — обо мне говорят только как о хорошем художнике, ведь я и прекрасный кулинар! Вот скажи об этом на моей выставке!» Но я не успел сказать…

Доводилось работать с заслуженным художником России Валерием Секретом из Сергиева Посада, мы с ним проехали часть Золотого Кольца, писали в Плесе, Суздале, Костроме… Судьба тесно связала меня и с чувашскими мастерами. Мы выезжали с палатками на нескольких машинах, я на сорок дней оставлял дом, и мы и в дождь, и в жару писали наши замечательные места. Меня удивляла сила художественного рвения председателя Союза художников Чувашии Ревеля Федорова, которому уже далеко за восемьдесят. Он всех поднимал на заре, бегал с огромными холстами… Казалось бы, он должен заряжаться от молодых, но выходило наоборот.
Выезжаю на пленэры и с саранскими художниками Хафизом Бикбаевым, Маликом Ямбушевым, Евгением Балакшиным… Но вообще мало с кем общаюсь. Художник должен быть одинок, ему не должно быть скучно с самим с собой, а если он ищет тусовок, общения, то и человек он пустой. Наедине с собой должно быть комфортно, я люблю быть один.

Ты часто показываешь мокрое межсезонье. В такие поры охота спрятаться в доме, а тебя несет на натуру…

Пограничные состояния всегда интересны. Рассветы, закаты, ранняя весна, пробуждение. Много пишу в Подлесной Тавле, в Сабаеве, в Чамзинском районе. Заехал однажды в захолустную деревню, где стояли два с половиной покосившихся дома, полуразваленная церквушка… Стою, работаю. Подходят аборигены: «Ты что тут делаешь?» — «Да вот, — отвечаю, — рисую». А они мне: «Что тут рисовать-то?» А потом, увидев результат: «Эх, как классно у нас здесь! В какой красоте живем!» Ходили они понурые: собаки лают, дома косые, а потом приосанились.

nikita-pichugin-3

А за морями случалось этюды писать?

А как же! Везде езжу с красками. Есть и греческие, и пражские, и будапештские, и германские, и словацкие, и испанские виды. Вспоминается пражская история. Я пристроился под Карловым мостом, но, как назло, лучший вид открывался за заборчиком. Я по-русски его перелез (мы же русские, мы в калитки не ходим) и расположился, разложил краски, кисти. Оказалось, это территория детского сада. Меня тут же окружили ребятишки, вымазались все. И бежит воспитательница, что-то кричит, пытается оттереть детей, но краска только размазывается. Я по-быстрому все свернул и смотался снова через забор. Правда, не досчитался кистей. Так что и за морями пишу, но Родину люблю больше! Из заграничных поездок нормальные люди везут алкоголь и гостинцы, а у меня полчемодана занимают книги по искусству, этюды и художественные принадлежности.

Мы с тобой как-то о современном искусстве беседовали…

Я приверженец искусства от мастерства, а не от интеллекта. А современное искусство все больше от интеллекта или от его полного отсутствия. Любой может стать сегодня художником, взяв банку и наполнив ее нечистотами. Назвать инсталляцию «Современное общество» и приписать к этому пояснение на двух страницах. Мне это не интересно, хотя очень люблю не только реализм, но и другие течения, русский авангард, например. Но тот, который умелый. Я за профессионализм в живописи, музыке, кинематографе… Мы тоже дурачились в училище, обмазывались краской, к чему-то прикладывались, но делали это ради шутки, посмеялись и выбросили. А сейчас это выдается за искусство. Таких деятелей история просто не заметит, пусть развлекаются, но все-таки в искусстве должны быть какие-то критерии. Есть же в математике таблица умножения, определенные правила. Человек искусства тоже должен понимать, что можно, что нельзя, что профессионально, а что нет. Зайди в Интернет — кругом супергениальные блогеры, писатели, художники… Настоящие картины говорят сами за себя, хватит о них беседовать, приходи лучше на выставку, буду рад. Приглашаю всех и хочу поблагодарить Главу Мордовии Владимира Волкова, заместителя руководителя администрации Главы РМ Валерия Маресьева, директора музея имени Эрьзи Людмилу Колчанову, куратора моей выставки Елену Голышенкову, моего друга Станислава Холопова и газету «Столица С»!

На том и порешили. Сняли художественные тапки, обули зимние башмаки и выходим в подъезд. А тут натюрморт с картины — кактусы на подоконнике. «Поливаешь?» — спрашиваю. «Нет, рисую». Никита Валерьевич, он такой. Сын своего отца и певец Отечества, великий русский изограф.

Новости партнеров