Культура

Метаморфозы и сокровища Александра Жидкова

Метаморфозы и сокровища Александра Жидкова

…Две недели мне не давал покоя ежик в тумане. Он одиноко стоял на лестничной клетке возле окна и, наивно улыбаясь, вопросительно взирал на пробивающее сквозь запыленное окно свечение. Кого он ждал? Что хотел? Этажом выше из темноты высовывала свою добрую морду белая лошадь. «Еееееежик!» — звала он. А ежик молчал и теребил маленькими лапками холщевую тряпку, в которой были его сокровища. Так продолжалось уже две недели… И раз за разом поднимаясь по длинным лестничным пролетам, я встречал ежика там, возле окна…

В тот вечер я возвращался из музея ни с чем. Художники кончились, и писать было не о ком. Нет, конечно, они были: кто живые, кто — не очень. Каждый пришел поздравить юбиляра и осмотреть экспозицию. Живые здоровались за руку, произносили поздравительные речи, а еще более живые просовывали свои всевидящие взгляды из потолка. Некоторые даже и из-под полов сверкали своими пенсне. Правда!

Не заводя никаких знакомств, я ушел прочь от сияющего банкета вглубь музейной тишины. Осмотрел любимые полотна. В синеве цветов Харламова напитался свежестью, у крестов Беднова помолчал («Это он своими крестами всем художникам как бы крест поставил» — метафизично высказался один известный скульптор), обжегся о желтизну фона автопортрета Мисюры и смахнул пыль с его голубых глаз. У Мухинской работы — той, что висит в углу около портрета Яушева кисти Ноздрина — подметил небольшое отслоение в самом центре холста и сообщил об этом смотрительницам. Они тем временем, наблюдая через стекла за торжеством, выясняли, есть ли у сына юбиляра дети. Я сообщил, что пишу статьи о художниках. Одна из них уточнила: «Не вы ли в своей публикации назвали музей «склепом для бабушек»?» — «Нет!» — лаконично ответил я и удалился прочь накручивать третий круг по залу. «Когда же они разойдутся? — думал я. — Все эти министры, чиновники, духовники и прочие не обделенные властью и преференциями милые люди!». Зашел в зал к Сычкову. Удивительное дело. Художников много, а всем нужен Сычков. Вот и тогда, в Питере, прохаживаясь по Перинным рядам галерейные антиквары, торгующие советским искусством, узнав, что я из Саранска, каркали в один голос: «Сычков! Сычков! Есть у вас Сычков?». Сычкова у меня не было. Федот Васильевич спокойно и надежно висел у себя на малой родине, заряжая всех нас феноменальной радостью каждой картины. И каждый мазок мастера приобретал еще большую метафизическую значимость от осознания его материальной обусловленности! А мой «ежик в тумане» этой обусловленностью не обладал, несмотря на то драгоценное, что хранилось в его лапках. На четвертом круге своего марафона еще разок остановился у любимых работ. Картина «Весна» Александра Жидкова. Обращаю внимание на мощные икры женщины. Крепкая мать! В руках завернутый в одеяле младенец. А рядом под стать ей — крепкий муж. Но главное в этом полотне — лопата! Она задает весь ритм и пафос эпохи! Только теперь эта лопата никому не нужна, отработала свое, как тысячи таких же… Хотя по многим признакам и свойствам эта лопата ни чем не хуже, а может даже и лучше своих коллег. Но как мне сказали в одной московской галерее, их интересует «другая лопата». А хотя, если вдуматься, чем она хуже лопат «Строителей Братска» Виктора Попкова? Такова специфика рынка. Что-то становится брендом, а что-то нет…

«Еееежик!» — звала своего друга белая лошадь. Я поднимался по длинным лестничным пролетам после вернисажа. И не было дома, не было ежика, а все равно, в своем долгом восхождении к небесам где-то под сердцем он жил. «Здравствуй, Ежик!» — «Привет, музейный марафонец! Мы с тобой похожи! Ты ищешь то, чего нет, а у меня есть то, что никому не нужно». Зверек встрепенулся, ожил на своем посту и стал развязывать маленькими лапками узелок. Лапки вырастали в большие старые закостенелые руки. Они плохо сгибались, не слушались, но продолжали усердно тянуть тряпку. Я сам не заметил, как постепенно черненькая мордочка превратилась в массивную долговязую фигуру художника. Со спины осыпались иголки. Маленькие ножки оделись в галоши 47‑го размера. В густой бороде заиграла знакомая улыбка. «Ну что, давай смотреть!». Со стеллажей одну за другой он доставал запыленные работы, ставил их на стул и, мурлыча себе под нос, вспоминал прожитые годы. Как они с Виктором Бедновым после училища путешествовали по Волге, ночевали на вокзалах и были счастливы получившимися картинками! Среди множества портретов и пейзажей встречались колоритные персонажи. «Этот, например, какой-то узбек, про таких обычно говорят: «Никита Каратай, за ширинку не хватай!» — шутит художник. — А вот стекольный цех нашего завода, я заходил внутрь и писал…». От этюда шел жар, словно и сейчас по трубопроводам растекалась горячая субстанция. Вот весьма заманчивая обнаженная на красно-бордовом фоне. «Авангардно!» — подмечаю я. «Да, пробовали все». Тут я совершенно обалдеваю от появившегося из закромов натюрморта 1964 года! Казалось бы, ничего необычного. На табуретке стоит электрическая плитка, рядом примостился синий чайник на рогатой подставке-треноге. В левом верхнем углу условно выведена черная точка розетки, а с изумрудной поверхности свисает на оранжевом проводе штекер. В простоте есть все! Это целая симфония быта! Сразу вспоминаю классика советского поп-арта Михаила Рогинского. Вещи начинают говорить. И у каждой появляется свое, ни с чем не сравнимое звучание. Сиреневая плитка с бледно-желтой спиралью становится луноходом на музейном постаменте, а чайник — ее собратом, прилетевшим из далеких миров. Художник радуется, как ребенок, и с азартом демонстрирует все новые и ни разу не выставлявшиеся вещи! «Это эскиз к музейной работе», — указывает на картонку мой высоченный друг. Я узнаю труженика с лопатой и его жену с младенцем. Сочные, жизнерадостные картинки запечатлели время оттепели, наполненное какой-то необъяснимой душевной легкостью. Так и хочется запеть: «Легко на сердце от песни веселой!» «В парке» 1968 года под зимнем одеялом скрылись скамейки и ограждения. Виднеются только силуэты чугунных ножек, накрытые снежной ватой. За стволами деревьев замерли в ожидании летнего сезона железные конструкции парковых домиков. Художник деликатно передал тишину и сладкий сон излюбленного горожанами места встреч и свиданий. А вот интересная композиция, составленная из книг, выстроенных в плотном ряду на полке. Мягкими разноцветными пятнами выкрашены корешки. Эта полка, символизирующая устойчивость накопленного знания, получает динамику благодаря изогнутой коряге, расположенной на ее красной крышке. Черно-белое фото гениального Эрьзи наводит на мысль, что знание получает развитие и продолжение только в постоянном поиске, открытии, сомнении и никогда не останавливается. А маленькая гвоздичка, красноватым пятном прикасающаяся к снимку, связывает композицию и символизирует светлую память о знаменитом скульпторе. Вот так простыми вещами и средствами изобразительного языка художник говорит со зрителем. Надо только не спешить и тогда все откроется. А со стеллажей тем временем доставались другие картины. «Вот эту работу владимирский художник Юкин долго у меня выпрашивал, — продолжает мой собеседник. — Помню, как счищал с нее слои и что-то не получалось, а он твердил: «Слушай, отдай!» — «Да зачем она тебе?» — ответил я и… не отдал…». А вот и многочисленные автопортреты. Стильные и необычные ракурсы. «Видишь, а выгляжу еще ничего! Ведь я еще не старый, мне всего лишь 81 год», — произносит художник. Но настоящей драгоценностью, мажорным аккордом, объединяющим все его творчество, стали живописные этюды-миниатюры — жемчужины, в которых мастерство Александра Александровича Жидкова достигает совершенства…

«Еееежик!» — звала белая лошадь где-то там, этажом выше. А он стоял у синей стены и еще крепче держал завернутую в тряпочку ношу. Казалось, за окном туман рассеивался, и можно было идти домой, чтобы пить чай с малиновым вареньем. Я пригласил их обоих в гости. Но ежик отказался. «Мне пора идти…» — сказал он перед тем, как растворится в лучах света. И я остался один. Ни ежика, ни белой лошади. Только тряпичный кулек в руках…

340x240_mvno_stolica-s-noresize