Вторник, 28 мая
Общество

Хождение курочки за три моря

Путевые заметки фаршированной птицы.

Путевые заметки фаршированной птицы.

Эту историю мне рассказала печеная курица. Распахнула фольгу и выставила судьбу напоказ. Не поленился, записал все слова ее же перышком: «Детство я провела под богоспасаемой Чамзинкой. Гуляли с подругами по лугам, не зная ни забот, ни волнений. Пастушок играл на свирели, осыпал золотым зерном и щекотал за ушами. Лапы тонули в траве, а клювы смотрели по ветру. С ясным солнышком, с чистой радостью каждого дня смотрели на мир и засыпали на тихих насестах. Музыка Рахманинова стерегла сны. По ночам ее играл на фортепиано хозяин, а на рассвете из нас выскакивали теплые яйца размером с дыню. Из каждой по десятку. Однажды прилетали сойки и совы, хотели отбить петуха, но были посрамлены и потрепаны. Приходила лиса, манила пряником, а мы, птицы ушлые, не купились. Часто и без причины смеялись, прыгали с сеновала, пили козье молоко из серебряного корытца…

А потом нам отрезали головы и повезли в Саранск на экскурсию.

В день круговращения Майтреи один вьясский помещик пригласил в гости известного русского писателя. Но не от чистой души, а имея желудочную корысть: с тебя, говорит, блюдо особое. И писатель пришел в магазин. В тот самый, где я отдыхала на прохладной полочке. Вон он стоит в очереди за грушами. При бороде, с рюкзачком, завидущими глазами по прилавкам шарит. Взял груши, баночку хрена и начал меня рукой оглаживать. Обнял, понес на кассу. По Саранску грибные туманы, небеса пеленой заволакивает. В такие поры и собак гулять не пускают, а мы тащимся куда-то с бородачом. Дошли до кельи, и стал он солью меня натирать, песню под нос нашептывать. А после все внутренности хреном смазал и набил луком и зелеными грушами. Наперчил густо. Как такое понять? И свежего сельдерея впихнул охапку, и абхазскими травами ублажил. Закрутил крепко в фольгу и сказал: «Поехали!»

Путь был неблизкий: по полям, через реки. А еще ожидаемый ливень рухнул. Хорошо, что у меня доспехи непромокаемые. Помещик во Вьясе ласково встретил, в белую беседку провел, угостил чаем с мятой, сухим вином. Начались у них тайные действия. По сараям бегают, березовые дрова волокут к мангалу. Один клубнику щиплет, второй за лучком наладился. И тучи будто бы разделяются, клок синего неба над ближним храмом повис, затрещал огонь. Лежу под сливой, забытая — эти с ребер решили начать, крутят в решетке над костерком, а жир капает, шипит ядовитой змеей. Благодать вокруг! Цапля над озером поднялась, держит в зубах лягушку, заливисто ржет. Помещик, запахнув порыжелый шлафрок, гладит собаку Кузю, бросает под ноги ребро от щедрот, выпивает бокал вина. А писатель созерцает леса, вешает, не замечая, жирное пятно на живот, режет ножичком помидорку. Жрать они дюже горазды: была решетка — и нет, сейчас до меня доберутся. И помещик, слышу, живо интересуется: «Как там угли, курочку сажать не пора?» Пора, батюшка, иду. Залезла сама в мангал, окопалась, пригрелась. В таком жару за полчаса зрелая стала, но они-то песни поют, кулаками стучат по столу, обо мне недосуг и подумать. Пристала шкурка к фольге, на ней и осталась. Обступили меня, разворачивают, руки тянут, открывают рты…» Тут и сказке конец. Птица на полуслове прекратила рассказ, бесследно исчезла. И лишь писатель с помещиком долго хрустели костями, рвали крылья, вынимали мясные куски из груди, вгрызались в нежные ножки, пели славословия грушевым ароматам, хлопали друг друга по плечам жирными дланями, но кто теперь обратит на это внимание… Да, не каждой курице выпадает золотая доля, не у всякой случается светозарный вояж.

Материалы по теме
Закрыть