Среда, 26 июня
Общество

Поводырь для огаревцев

Ректорство МГУ имеет богатую историю

В университете снова ветер перемен. В какую сторону он подует? Фото: Столица С

«…Мы вместе будем формировать стратегию развития университета. Мне важен контакт, важно понимание. Жизнь такова. Теперь мы с вами один коллектив», — ​заявил Дмитрий Глушко, представляемый коллективу Мордовского университета в качестве и. о. ректора вуза. За 90 лет своей истории главный образовательный центр республики слышал в своих стенах нечто подобное много раз. Судьбы его лидеров были разные. Как и результаты труда.

Именем Хатаевича

1 октября 1931 года в трехэтажном доме № 22 по улице Халтурина открыл двери для первых студентов Мордовский агропедагогический институт. Здание (одно из старейших на сегодняшний момент у нас) было выстроено в 1912 году как вторая очередь городского реального училища. На четырех отделениях вуза тогда занималось 116 студентов. Возглавил коллектив ­Иосиф­ Григорьевич Амбросимов, за два неполных года своего ректорства много сделавший для организации высшего образования в Саранске.

Открытие учебного заведения напрямую связано с преобразованием Мордовского округа Средневолжского края в Мордовскую автономную область (постановлением Президиума ВЦИК от 10 января 1930 г.). Потому 10 октября 1931 года на общем собрании коллектив высказал желание присвоить агропединституту имя Менделя Марковича Хатаевича — ​в то время руководителя Средневолжской партийной организации, — ​цитирую я исследование саранского историка Вячеслава Куклина «Биографии cаранских улиц». — ​Надо полагать, что в 1937 году, после ареста и расстрела Хатаевича (его и сегодня признают одним из главных организаторов массового голода 30-х годов в центральных областях СССР), первый мордовский вуз утратил право называться именем этого «врага народа». В 1938 году ему присвоили имя поэта Александра Полежаева, уроженца здешних мест. В 1970-м — ​акшинского помещика-публициста Николая Огарева.

Скоты и ученые

В ноябре 2017-го в МГУсостоялась церемония открытия именной аудитории первого ректора Мордовского университета Григория Меркушкина. «Заключительное слово было предоставлено Татьяне Григорьевне Меркушкиной, профессору Академии МЧС Москвы, дочери ученого, — ​описывал те события городской краевед Сергей Голованов. «Причина конфликта моего отца с секретарем обкома Елистратовым хорошо известна в нашей семье, я сама была свидетелем всех этих событий. Каждый вечер у нас на квартире собиралась мордовская национальная интеллигенция и обсуждала новости. Стало известно, что в подвал Дома Советов, где находился обком, со всей Мордовии стали свозить иконы из закрытых храмов. Периодически в подвал сходил из своего кабинета Петр Матвеевич, выбирал иконы и уносил с собой. Тогда мой отец сам отправился в Дом Советов. Его все знали, потому что ранее работал секретарем обкома. Он попросил милиционера открыть подвал. Там стояли стеллажи с иконами, среди которых отец увидел две небольшие скульптуры Степана Эрьзи. Он их безошибочно узнал, потому что он был инициатором передачи наследия Эрьзи в Мордовию: председательствовал в комиссии, которая организовала транспортировку скульптур в Саранск и их прием. Елистратов был известен как любитель искусства. Отец понимал, что нельзя говорить с первым секретарем на равных, поэтому он сказал очень хитро: «Петр Матвеевич, я узнал, что вы решили организовать учет всех произведений искусства в Мордовии. Мы готовы вам в этом помочь. Я уже сообщил об этом национальным мордовским деятелям, и они согласились войти в состав комиссии для описания и учета всех культурных ценностей, находящихся на нашей мордовской земле, часть которых уже собрана в подвале обкома».

«Отец сообщил о разговоре с Елистратовым своим друзьям, — ​продолжает Голованов пересказывать слова Т. Г. Меркушкиной. — ​Все понимали, что отец бросил вызов хозяину республики. Это не предвещало ничего хорошего. И потом на нашу семью обрушились все несчастья… И еще. Отец (будучи смещенным со всех постов и став рядовым преподавателем — ​С. Ч.) читал лекции по истории СССР в университете. Однажды один из слушателей задал вопрос: «Григорий Яковлевич, против вас Елистратов разные слухи распускает, почему вы ему публично не ответите?» Отец тогда задумался и прошел два раза впереди кафедры. Он сказал: «Рассказывают, что математик Пифагор был богатым человеком. Когда он доказал свою знаменитую теорему, то в честь этого он приказал зарезать сто быков и устроить пир. С тех пор скоты ненавидят ученых…» Зал взорвался бурными аплодисментами!» — ​приводит Голованов слова Меркушкиной.

Управитель

В октябре 2009 года во главе делегации РОСНАНО в Саранске побывал легендарный реформатор Анатолий Чубайс. Генеральным директором Российской корпорации нанотехнологий были осмотрены выставки, представляющие проекты предприятий региона в сфере наноиндустрии, состоялось посещение ОАО «Электровыпрямитель» и предприятий завода «Саранск­кабель». 2 октября в колонном зале Белого дома собралось итоговое совещание с участием представителей законодательной и исполнительной власти, науки и наших деловых кругов. Говорили о сотрудничестве между РОСНАНО и Республикой Мордовия в сфере инноваций.

«Выбрав инновационный путь развития, Россия готова выделять немалые средства на продвижение производств, основанных на прогрессивных разработках. Однако поиск прорывных идей, способных составить достойную конкуренцию зарубежным разработкам, оказался непростой задачей, — ​признался перед республиканским активом Чубайс. — ​Помогите отдать вам эти громадные средства! Дайте нам разработки, которые мы сможем реализовать на весь мир!»

Подводя итоги визита, модератор совещания Меркушкин призвал присутствующих задавать гостю вопросы. Первым вызвался Александр Сухарев. «Наш патриарх в науке и общественно-политической жизни», — ​представил Глава бывшего ректора университета. Как всегда, подступив к основному не сразу, Александр Иванович высказался о значении и перспективах РОСНАНО в целом и визита в Мордовию ее представительной делегации в частности. А потом перешел к существу: «Я давно уже живу. Был свидетелем и участником разных периодов в современной российской истории. Но как ученого и инженера хотел бы вас спросить, — ​обратился Сухарев к Чубайсу. — ​Как случилось, что предпринятый курс приватизации отечественной экономики привел к фактическому краху этой экономики, обнищанию и гибели, по сути, огромного количества жителей нашей страны? Ответьте, пожалуйста, как инженер-разработчик этой приватизации…»

Все, включая модератора и высокого гостя, впали в ступор. Потом оба они, перебивая друг друга, сбивчиво отговорились тем, что поднятый вопрос выходит за рамки регламента встречи. Но том и порешили. Значительно позже, общаясь с Александром Ивановичем, я поинтересовался, чем была вызвана тогда эта его эскапада. «Пойми, я не мог поступить по-другому. Это мой долг перед всеми теми, чья жизнь попала в прямую зависимость от действий этого человека…» — ​был мне ответ. И в этом — ​весь Сухарев!..

Вкус бешбармака

… Если бы не произошла Октябрьская революция, Мухамеджан Юлдашев до конца своих дней оставался бы бедным крестьянином, влачившим жалкое существование в ферганском кишлаке, — ​читаю я очерк о судьбе еще одного саранского ректора в проекте краеведа Виктора Махаева «Мордовский хронограф». — ​Он родился неподалеку от Коканда, который сразу после революции стал ареной ожесточенных сражений. В 16 лет Мухамеджан решил биться с басмачами. В 1920 году в Самарканде был организован Среднеазиатский коммунистический университет. Несмотря на громкое название, он соответствовал 8 классам рядовой школы. Мухамеджан был направлен в это учебное заведение как самый юный и башковитый боец. Но его учеба затянулась на долгие 8 лет, потому что то и дело отзывался в свой отряд для выполнения очередного боевого задания.

В 1934 году Юлдашева послали в институт красной профессуры. Через три года он вернулся в Узбекистан с солидным дипломом. Для молодого узбека отсутствие на родине оказалось счастливым: за это время в республике расстреляли все руководство. Первым секретарем в узбекской компартии тогда стал Усман Юсупов. Он заметил своего земляка-ферганца и стал его продвигать. Мухамеджан был назначен секретарем ЦК Узбекистана по хлопководству. Но вскоре он стал баю чем-то неугоден. В 1940 году он работает всего лишь наркомом просвещения республики, а через год скатился до директора академического института. Милиционеры все еще отдавали ему честь, аксакалы усаживали на самое почетное место в чайхане, но слава Мухамеджана стала меркнуть. Когда началась вой­на и в Ташкент потянулись эшелоны с эвакуированными, Мухамеджан воспрянул. Он принял столичных академиков с восточным подобострастием. Московская профессура стала относиться к нему дружески. Юсупов был вне себя и ждал подходящего момента для расправы. В ноябре 1941 года в Ташкенте развернулась борьба с узбекским национализмом. Когда были арестованы друзья Юлдашева, он имитировал приступ шизофрении и скрылся. Прекрасно понимая, что на него заведено расстрельное дело, Мухамеджан действует решительно: прикрепив депутатский значок, он явился на вокзал и потребовал от начальника билет до Куйбышева, где тогда находилось советское правительство. Прибыв на Волгу, Юлдашев оказался в кабинете Лаврентия Берии и прямо заявил всесильному наркому: «Усман Юсупов желает со мной расправиться…» Берия взял время для изучения материалов. Примерно через месяц он сказал: «Юсупов никаких материалов не прислал, но у него собранного достаточно для вашего ареста в Узбекистане. Но здесь можете жить спокойно…»

В 1942 году Юлдашев с женой приехал в Бугуруслан и занял пост директора учительского института. Районный центр в Оренбургской области для военного времени ему годился. С сотрудниками Мухамеджан держался высокомерно. Каждого брал на подозрение, даже эвакуированных москвичей. Все боялись свирепого и похотливого узбека: пожилых он запугивал, осыпая отборной бранью, а хорошеньких студенток сладострастно завлекал мелкими подачками. Жена Мухамеджана, умная еврейка, смотрела на гарем мужа спокойно. Вероятно, ей было не до этого: она вела за него все официальные дела, писала отчеты, научные статьи, а затем и диссертации. Человек, в дальнейшем руководивший узбекскими академиками, на деле был малограмотным и боялся, что об этом узнают подчиненные!

Зато Мухамеджану не было равных в делах организационных. Он выбивал пайки для преподавателей и студентов, создавал подсобное хозяйство, которое кормило институт. До этого всем приходилось ездить в дальние колхозы. Теперь можно было сажать овощи на своем огороде и получать урожай. Конечно, после отработки общей барщины: самым большим огородом владел директор. Но когда война закончилась, в районном центре перспективы для своей карьеры Мухамеджан больше не видел. Для начала нужно было перебраться в столицу какой-нибудь автономии — ​поближе к Москве. В 1945 году Юлдашев переводится в Саранск, становится директором местного пединститута. Вузовские директора сменялись здесь почти ежегодно. Юлдашев стал одиннадцатым!

В мае 1945 года в средней школе подмосковного города Кимры завершил учебный год учитель иностранных языков Михаил Бахтин. Устроиться на работу в вуз человеку без ученой степени, имеющему судимость по политической статье и шесть лет казахстанской ссылки, было непросто. Но в Наркомпросе ему предложили место в Мордовском пединституте. Девять лет назад он уже работал здесь и чудом избежал репрессий. Сочтя, что все неприятности уже позади, Бахтин решил вернуться в Саранск. В августе он вошел в кабинет нового директора МГПИ. Перечень научных трудов Бахтина ничего не говорил Юлдашеву. Но его должны были насторожить участие соискателя должности в политической антисоветской организации в Ленинграде и ссылка в казахстанский Кустанай. Тем не менее Юлдашев стал покровительствовать пятидесятилетнему преподавателю. Он сразу же назначил его заведующим кафедрой всеобщей литературы в звании доцента, положив немалый оклад в 1320 рублей. Наркомпрос это назначение не утверждал до 1947 года (Михаил Бахтин защитил диссертацию в 1946-м, а диплом получил лишь в 1952 году). Директор выделил ученому и его жене комнату в общежитии — ​бывшей городской тюрьме, расположенной в трех кварталах. Если случалась непогода, то одноногому инвалиду присылали директорскую лошадь с подводой.

Время от времени республиканское руководство требовало от Юлдашева проработать преподавателя с подозрительной репутации. Но тот с этим не спешил. После того как в московской газете вышла статья, критикующая Бахтина за идеализм, Мордовский обком партии прямо указал «правильно отреагировать». Директор отделался отговорками. Бахтин и Юлдашев были людьми абсолютно разными. Но какая-­то интуиция подсказывала хитрому властолюбцу, что опальному ученому-идеалисту надо помочь. Вряд ли этот поступок был жестом благородства, пробуждением одичалой совести. Михаил Бахтин стал одним из немногих опытных и разносторонне эрудированных преподавателей вуза. Репрессии и вой­на обескровили институт. В годы ВОВ он размещался в Темникове, опытных педагогов почти не осталось. Уровень преподавания скатился до самого низкого. В вузе дошли до того, что на несколько дней стали вызывать лекторов из Москвы — ​проводить семинары.

Новый директор должен был укреплять педагогические кадры, поэтому Юлдашев помогал эвакуированным вузовским преподавателям, на которых можно было положиться, — ​пишет В. Б. Махаев. — ​При этом он отказал одному столичному профессору, который показался ему провокатором. «А вот Бахтин никогда не будет лебезить передо мной, но и стучать на меня не станет…» — ​думал директор. В 1947 году Юлдашев защитил кандидатскую диссертацию и решил заняться архитектурным обликом института. Корпуса на Большевистской, построенные в Саранске в конце тридцатых, отличал суровый конструктивистский стиль. Послевоенное зодчество требовало триумфальных форм. Архитектор Сергей Левков, незадолго до этого приехавший сюда из Новосибирска, предложил украсить главный корпус мощной колоннадой в три этажа. Перед входом был установлен монумент Сталину — ​уменьшенная копия скульптуры Сергея Меркулова на канале Москва — ​Волга.

Через год Юлдашев покинул пост директора пединститута в Саранске. Его место занял Яков Бетяев. Эта судьба также была достойна «великой сталинской эпохи». Выходец из семьи неграмотного мордовского крестьянина окончил агропедагогический и философский факультеты Академии комвоспитания и до войны преподавал теорию марксизма-ленинизма в крупных московских вузах. Директором Мордовского пединститута он также проработал недолго — ​до ареста в 1950 году.

Мухамеджан Юлдашев знал, что в столице союзной республики бешбармак был намного сытнее, чем в центре автономии. Перед штурмом Москвы ему нужно было временно вернуться на свою узбекскую родину и доказать всем, что он не «верблюд, бежавший с колхозного стада». В 1948 году «блудный сын» приезжает в Ташкент на поклон к Юсупову, который по-прежнему оставался главным пастухом узбекских коммунистов. Более десяти лет прошло с их ссоры, но в послевоенные годы шла уже совсем другая игра: враги обменялись рукопожатиями. Юлдашев назначается директором Среднеазиатского университета. На этом посту он трудился два года. В 1950 он поступает в докто­рантуру Ленинградского института востоковедения. Его жена — ​верный помощник и единственный автор всех его трудов — ​перелопатила средневековые бухарские архивы и обнаружила там немало ценных манускриптов. Советская историческая наука обогатилась полезной диссертацией.

Через три года Юлдашев стал доктором наук, а его карьера резко пошла в гору. По отзывам современников, даже этот дремучий доктор выделялся в узбекской научной пустыне своим интеллектом. Вскоре он становится членом-корреспондентом узбекской Академии наук, а потом и действительным членом АН, директором института узбекской компартии. Сидение в разнообразных президиумах и участие в прениях стали основной его работой. На всю оставшуюся в Ташкенте жизнь (умер в 1985 году) он, окружив себя верными соратниками, считался влиятельным человеком. В Москву ездил на сессии Верховного совета СССР, депутатом которого неоднократно избирался, и на международные симпозиумы востоковедов. Но покорить столицу ему так и не удалось…

Материалы по теме
Закрыть