Вторник, 16 апреля
Общество

Узник Дубравлага Ирина Ратушинская: «Валентину Терешкову зеки ненавидели еще с советских времен!

Ирина Ратушинская. Фото: Соцсети

Музей истории ГУЛАГа издает и рассылает по России книги о советских политических репрессиях и терроре. Это воспоминания осужденных, восстановленные спустя годы личные истории, публикация выводов первой советской комиссии, изучавшей Большой террор, исследование о влиянии сталинизма на культуру, очерк истории ГУЛАГа с момента его возникновения. Посылки — ящики с десятком книг — получают университетские, городские и сельские библиотеки, пожелавшие принять участие в проекте, получившем название «Другие книги». «Мы написали в прошлом году письма в центральные библиотеки регионов, предложив им присоединиться к нашему проекту «Другие книги»: принять от нас десять посылок с книгами и направить их в местные библиотеки, — рассказал “Ъ” заведующий библиотекой музея Алексей Миронов.

— Три месяца собирали ответы. Согласие дали 40 регионов.» Благодаря издательской программе музея и Фонда Памяти были допечатаны дополнительные тиражи изданий, и к концу года книги в крепких фанерных ящиках отправились по адресам. Всего — 400 ящиков.

Среди рассылаемых по библиотекам страны изданий – книга бывшей узницы мордовских лагерей, поэтессы Ирины Ратушинской – «Серый — цвет надежды». В книгу, выпущенную в 2018 году, включены документальная проза и стихи.

«Мои заслуги перед родиной высоко оценены: семь лет лагеря строгого режима и пять лет ссылки. Этот приговор мне подгадали ко дню рождения, к двадцати девяти годам»,— пишет Ирина Ратушинская (1954–2017). Как напоминает «Коммерсант», Ирину Ратушинскую арестовали при Брежневе, осудили при Андропове, а освободили при Горбачеве в 1986-м. Срок она получила за свои стихи о том, как Родина пережевывает своих сыновей. Впрочем, среди записей, признанных клеветническими и идейно вредными и «уничтоженных путем сожжения», были и произведения Тютчева и Пушкина.

В Мордовию, в женский политический лагерь строгого режима, Ирина Ратушинская отправилась, уже прочитав книги Александра Солженицына. Знала, что выданную на этап селедку есть не надо — воды не дадут, молча сносила унизительные досмотры и придерживалась зэковского принципа «не верь, не бойся, не проси». Однако реальность оказалось не совсем такой, как в книгах. В столыпинских вагонах ее просили прочитать стихи, слушали ее рассказы, в том числе о Солженицыне, причем не только заключенные, но и конвоиры. Оказалось, заключение — это не такой уж ад, если можно погладить кошку, обсудить мультфильмы, посадить цветы и овощи.

На зоне Ирина Ратушинская встретила участниц правозащитного движения и тех, кто попал под репрессии за веру. Их голодовки и забастовки сменяют одна другую. Если политические не сидят в ШИЗО, то лежат в лазарете. В лагере она поняла, почему политические так раздражают надсмотрщиков: они не чувствуют беспредельной власти над осужденными, у которых свой, человеческий кодекс чести.

Описание борьбы за убеждения чередуется с описаниями лагерного быта и хитростей, помогающих его очеловечивать: как сделать теплое белье для штрафного изолятора, как починить утюг и хлипкую печку, как смастерить колодец рядом с прорвавшейся водопроводной трубой, как получить удобрения для песчаной почвы и, на зависть надзирателям, вырастить огурцы…

Получился многоплановый рассказ об изнанке внешне благополучных 1980-х годов, закончившихся распадом СССР.

— Первая, первая, что одна едешь?

Первая — это я, по номеру клетки. Она в вагоне крайняя.

— Политическая.

— Ну?! Это что, ты в Андропова стреляла?

— Нет, я за стихи.

— Это как же за стихи? Против власти, что ли?

— Независимо от власти, вот они и обиделись.

— Про Бога, небось?

— И про Бога тоже.

— Это да, это они не любят. А почитай. Помнишь, нет?

Еще бы мне не помнить. Начинаю:

Не берись совладать,

Если мальчик посмотрит мужчиной —

Засчитай как потерю, примерная родина-мать!

Как ты быстро отвыкла крестить уходящего сына,

Как жестоко взамен научилась его проклинать!

Притихли. Слушают. Господи, да что они поймут — это ведь урки, половина из них сроду ни одной книжки не прочла. А с другой стороны, не все ведь урки, какой только люд не сидит по нашим тюрьмам! Слушают.

— Не разговаривать!

На рожон не лезу, лучше переждать вохровскую бдительность, все равно ее надолго не хватит. Через минут десять голос:

— Первая, ты нам на бумажку спиши и подгони в шестую, ладно?

Писать, в общем, рискованно. По советскому закону это квалифицируется как «распространение клеветнических документов в стихотворной форме». Перехватят — могут пришить новое дело. Но с другой стороны, не сидеть же в лагере семь лет, как мышь под метлой! Ведь этого КГБ от меня и добивается, чтобы я боялась давать людям свои стихи!

— Ты потом устроишься, ты грамотная. Будешь помиловки всем писать, тебе всего натащат.

— Это как — помиловки?

— Ну, прошения о помиловании, на Валентину Терешкову или на правительство. Мол, раскаиваюсь, осознаю свое преступление, прошу сбавить срок. Все так пишут.

— И помогает?

— Ни хрена не помогает, особенно если на Валентину Терешкову. Она вообще стерва, это же она зэковскую форму ввела и нагрудные знаки.

— Как так?

Тут уже начинает галдеть все купе, да и соседи подают эмоциональные реплики. Потом я еще и еще буду убеждаться во всеобщей зэковской ненависти к председателю Комитета советских женщин Валентине Терешковой. Ну хоть бы раз за четыре с лишним года отсидки услышала я о ней что-то хорошее!»

Материалы по теме
Закрыть