Мамины университеты

История «Столицы С: цена правды

, главный редактор

— Добрый день, можно вопрос задать?

— Ребята, вы откуда и кто вас сюда пустил? — ​за массивным столом сидела женщина. Ее короткая стрижка с начесом пахла единственной партией в Советском Союзе — ​КПСС… Глаза выражали преданность единственно верной линии.

— Никто. Сами зашли. Ходим по Саранску, вопросы задаем…

— Какие вопросы? — ​приподнялась полноватая дама. Ее строгий костюм подчеркивал отсутствие талии и наличие денег. — ​И где секретарша?

Реклама

— Точнее — ​у нас один вопрос. Некрасовский…

— Ну-ну…

— Кому на Руси жить хорошо?!

Жаркая весна 1989 года. Три минуты назад я, Володя Сизганов и Леша Баландин брели по саранской улочке имени Льва Толстого в поисках знатока Руси. Для студентов первого курса филологического факультета мы оделись вполне нормально. Но не для конца 1980-х. На мне — ​ботинки, брюки и… свадебная бабочка. Володю украшали тельняшка и джинсовые шорты, что уже вызывало раздражение у советских людей. Баландин же имел длинные волосы ниже плеч. Его путали с хиппи. Не успев втянуться в учебу, мы решили делать газету. Для начала стенную. Неформальную. Назвали ее «Бревитер», что с латыни означает — «коротко». Она и создавалась в таком стиле на пишущей машинке, название которой затерялось на дне реки Времени. На нее моя супруга Лена пожертвовала свадебные деньги. «Вы с ума сошли», — ​отреагировала родня, узнав о покупке. Меня же волновал другой вопрос — ​надо ли регистрировать машинку в КГБ? В Советском Союзе машинки приравнивались к идеологическому оружию и стояли на особом учете. Выяснилось, что регистрация не требуется. Генеральный секретарь коммунистической партии Советского союза Михаил Горбачев сломал четко выстроенную систему цензуры. Точнее — ​пробил в ней брешь. Ее в 2000-е удачно заткнет Владимир Путин. И не идеологией, а деньгами. Цель избранных журналистов-пропагандистов останется прежней — ​восхищаться жизнью в России и ругать «загнивающий» Запад. Под этот шумок узкой группе людишек комфортно разворовывать природные ресурсы России, которые, согласно Конституции, принадлежат народу. Но когда эта страна жила по Конституции?

Работавшая, как пулемет Максим, пишущая машинка стоила немалых денег — ​порядка 160 рублей. Даже удивительно, насколько Лена верила в мои способности. На этой машинке печатались стихи всех посещавших литературный центр «Воскресение» и первые приказы «Столицы С». Материалы для стенной газеты «Бревитер» брали из жизни. Сюжетов хватало. Во время очередного «мозгового штурма» и придумали ходить по городу, спрашивая всех, кому на Руси жить хорошо.

—А! Некрасов! — ​улыбались люди и пускались в рассуждения насчет перестройки мЫшления, которую продвигал президент СССР Михаил Горбачев. Проблем накопилось немало.

На Толстого наше внимание привлек симпатичный особнячок. Сейчас в нем находится музыкальная школа, а тогда…

— Я не поняла. Кто вас вообще сюда пустил? Да еще в таком виде! — ​растерянность женщины достигла крайних форм.

— Вы студенты. Филологического факультета. МГУ. Делаем газету. Собираем материл.

— Кто вы?! Студенты?! — ​дама нажала таинственную кнопку. — ​Наташа, срочно пригласи ко мне… Как его?.. Кто сейчас в университете комсомол возглавляет.

— Ринат Чумарин, — ​пискнуло в трубке.

— Вот-вот. А вы, ребята, пока присядьте. Мы сейчас разберемся, кому на Руси жить хорошо… Вы правда не знаете, куда попали?

Минут через десять в серый кабинет влетел секретарь комитета ВЛКСМ университета имени Огарева Ринат Чумарин. Строгая женщина к тому времени куда-то отлучилась.

— Спокойно, ребята, — ​с порога заявил он. — ​Вы с филфака?

— Да.

— Никто вас не отчислит. Я решу вопрос.

— А за что нас отчислять?!

— Вы что, на самом деле не знаете, куда попали? И кому вопрос задали?

— Нет…

— Ну вы даете. Это Ленинский райком партии. А это его председатель Лимонникова…

— Партия наш рулевой? — ​тут же задал я еще один непростой вопрос.

— Ринат Камильевич! — ​вернулась в кабинет раздраженная женщина. И нам стало стыдно, что мы оторвали от дел такого важного человека со жгуче-витаминной фамилией. — ​Какая-то газета, какие-то дурацкие вопросы? Это что за такое?

— Нормальные вопросы, — ​буркнул Баландин. — ​А нас тут покормят?

— Учтем, проведем работу, разберемся, разъясним, — ​обещал передовой отряд советской молодежи в лице Чумарина, показывая, что нам лучше помолчать.

— Мне кажется, что у вас недостаточно налажена воспитательная работа, — ​давила женщина. — ​Не все студенты понимают сложность текущего момента. Понятно, что у нас сейчас перестройка и гласность, но все должно иметь границы!

Границы тогда уже четко проявились в продовольственных магазинах. С полок исчезли детское питание и консервы «Ряпушка». Зато появились талоны на продукты. Даже на водку. Страна входила в рыночную экономику, примеряя турецкое шмотье. Но трезветь не собиралась.

Чумарин пообещал, что больше ТАКОГО не повторится, и забрал нас. На проработку. «Только не переживайте, — ​выдохнул он на улице. — ​Вас не отчислят. Но как же вас занесло в райком партии?»

— Да никак! — ​дерзил голодный Баландин. — ​Здание красивое и все тут. А вот люди в нем…

— Здание — ​да. А людей разных хватает, — ​не стал обсуждать личность партийного босса Чумарин. — ​Вы это — ​заходите к нам. Обсудим газету. Если что-то пишите, поговорим с Лешей Рубцовым — ​он редактор нашего «Голоса». Дадим рекомендацию…

Советская «кокарда» на фасаде музыкальной школы. Не пора ли признать ее памятником зодчества? Фото: Столица С

Симпатичный особнячок вырос в Саранске на Толстого в 1953 году. Его отвели под Дом политпросвещения обкома КПСС для строителей коммунизма. Затем в домик въехал Ленинский райком партии. А после перестройки разместилась музыкальная школа. Так воплотился в жизнь один из советских лозунгов — «Все лучшее детям!». От рухнувшей империи Ленина — Сталина зданию досталась «кокарда» на фасаде в виде герба СССР и поникших знамен. Что совсем не мешает будущим Рахманиновым и Чайковским извлекать из различных инструментов что-то вроде «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов…». Зато теперь они это делают от всей души, а не по принуждению, как наше поколение. По такому же принципу детям отошли и знаменитые «березинские» дачи. Несколько лет мальчишки и девчонки отдыхали в левженских местах, нежась в комфорте партийных руководителей. Но в 1995 году к власти пришел Николай Меркушкин и самым бессовестным образом изгнал оттуда детей, разместив на благодатной территории свою Семью. Себе Николай Иванович под аплодисменты, переходящие в овацию, выделил самый крупный дом. Так поступали все, кто в 1990-е попал в ельцинскую «государственную программу» «Из грязи да в князи». Николай Иванович тащил все, что даже хорошо лежало, время от времени вспоминая, как его в 1991-м обворовали наглые и беспринципные демократы. Пришли в Белый дом и выгнали партийную шушеру на улицу. «После них из моего бывшего кабинета исчезли импортный зонтик и итальянские туфли», — ​долгие годы горевал Меркушкин, компенсируя убытки в силу своих возможностей и способностей и снабжая свою родню не только итальянскими туфлями.

Первый выпуск «Бревитера» провисел в холле корпуса филологического факультета около полутора часов. Его сняли… Нет! Сорвали после того, как декан Михаил Мосин ознакомился с содержанием. Номер украшало интервью с ним. Его сделал блестящий стилист Володя Сизганов, точно передав интонацию и особенности речи Мосина. «Как вы посмели?! — ​возмущались приближенные к декану педагоги. — ​Михаил Васильевич так хорошо к вам относится. А погрешности в речи… На то она и устная! И вообще, это непрофессионально! Интервью нужно согласовывать». «Вы же сами учите, что журналистика должна быть правдивой», — ​отбрехивались мы. «Что?!!» Факультет гудел. И смеялся. Страсти накалялись. Кто-то предлагал исключить меня из университета.

Второй номер продержался на стене холла минут двадцать. В нем и повествовалось о хождении студентов по Саранску с провокационным вопросом: «Кому на Руси жить хорошо?!» Помнится, нехитрый рассказик заканчивалась так: «Чешет напряженный пролетарий с приборостроительного завода мимо первого в Саранске магазина самообслуживания «Ботевград». В руках — ​достижение социализма — ​авоська с булкой хлеба и бутылкой кефира. Видит — ​волнующаяся толпа строителей светлого будущего кого-то бьет. «Земляк, за что их так?» — ​спрашивает он самого спокойного. «Да ходят тут всякие… Вопрос провокационный задают…» — «Что за вопрос?» — «Кому на Руси жить хорошо?» — «Ах ты ж… Расступись, мужики! Дай тоже врежу!» Хотя основную часть ватмана формата А1 занимали стихи «воскресенцев». На этом терпение деканата лопнуло. Обширное комсомольское собрание провели в самом большом кабинете филфака. Согнали массу комсомольцев. Одной из тем повестки стало недостойное поведение Стаса Холопова и его «соучастников». Товарищи по факультету готовили предложения. Чистили пиджаки, прикалывали на лацканы комсомольские значки и готовились обличать. Кто-то обещал взять меня на поруки. Кто-то — ​на руки. Полная трагизма речь комсорга факультета не нашла отклика в сердцах собравшихся. Больше смеялись. Особенно при упоминании декана. Слишком уж хорошо знали особенности речи Мосина. «Ребята, — ​обращалась к аудитории со взглядом киношной Зои Космодемьянской девушка. — ​Мы должны что-то решить. Так не может продолжаться. Если все решат издавать свои газеты — ​будет бардак. У нас есть своя газета. Факультетская. Она делается лучшими силами филфака! Почему эти товарищи игнорируют ее? Не хотят сотрудничать с комсомолом? Кто им мешает? Пиши, критикуй, ничего бойся! Сейчас у нас гласность и перестройка. Можно многое, но нельзя превращать факультет в балаган и издеваться над преподавателями. И даже над деканом! Есть предложения? Что вы все галдите там, особенно на задних рядах? Вы не согласны со мной?»

— Предлагаю исключить Холопова из комсомола, — ​встал сутулый третьекурсник. — ​Отчислять из университета — это слишком. Если исправится — ​примем обратно. Но пусть сначала исправится.

— Кто «за»? — ​тут же поставила вопрос на голосование комсорг.

— Я не состою в комсомоле, — ​молвил я с места.

— Как? — ​опешила комсорг. — ​Как это может быть?

— В школе посчитали, что недостоин. Не знаю, сколько орденов на знамени Вэ-эЛ-Ка-эС-эМ.

— А сейчас знаешь?

— Нет. Зачем? Что мне это даст?

— Горазд ты рассуждать… Ребята, он не состоит в комсомоле. Есть предложения?

И кто-то с задних рядов крикнул: «Есть! Предлагаю принять Холопова в комсомол». Все засмеялись и бросились из душной аудитории. В комсомол меня так и не приняли. Но и газету мы больше не делали. Нас перенаправили к уважаемому на факультете педагогу Вере Ивановне Антоновой. Сейчас она доктор филологических наук. Мудрая женщина попыталась нас зажечь идеями общей газеты, но из фееричной затеи ничего не получилось. А вскоре меня все-таки выгнали из университета. Точнее — ​отчислили. И не за похождения по партийным домам и стенгазету. А за неуспеваемость. У меня родился сын Ярослав. И надо было зарабатывать деньги, а не бунтовать в аудиториях. Мой уход огорчил заместителя декана Алевтину Васильевну Сыркину и заведующую кафедрой журналистики Веру Ефремовну Соколову. Почему-то эти прекрасные женщины прониклись ко мне симпатией, называя «наш мальчик». Помогали как могли. Защищали перед другими преподавателями… Но совместить учебу и работу мне не удалось. Из университета я ушел с ощущением теплоты, став почтальоном. Участок располагался возле железнодорожного вокзала. Зарплата — ​сто рублей в месяц. Через некоторое время мне доверили два участка, что положительно отразилось на доходах. Один из маршрутов пролегал по улице Рабочей. На себе проверил, что сумка с письмами для тюремных сидельцов — ​самая тяжелая…

Мама сильно расстроилась, узнав, что я лишился почетного звания студента. Она мечтала, что ее единственный ребенок получит высшее образование. Как и она. Отцу эта ступень так и не покорилась. Моя бабушка по маминой линии Лукерья Павловна Тихонова была безграмотной. Родилась в 1912 году в крестьянской семье. Рано осталась без родителей. Ее воспитывал старший брат Иван, которого в 1930-е коммунисты пытались раскулачить, выполняя план партии по выявлению контрреволюционеров. Хотя «кулачить» там было нечего. Обычная семья с детьми — ​мал мала меньше. Они-то и спасли Ивана от высылки и тюрьмы. Утром его под детский плач забирали из дома, а вечером — ​возвращали. И так несколько дней подряд. В конце концов — ​отстали. Большую часть жизни Лукерья провела в Павловке Никольского района Пензенской области. В Мордовии село известно по названию станции — ​Чаис. Трудности жизни она объясняла одной фразой: «Чай не баре…» На что я, будучи школьником, возражал: «А почему мы не баре?!» Вместо подписи Лукерья Павловна ставила крестик, а когда приезжала в Саранск, стоя на кассе в каком-нибудь «Ботевграде», открывала кошелек со словами: «Дочка, возьми сколько нужно…» В слове «магазин» делала ударение на втором слоге. Мама оказалась единственным выжившим ее ребенком. Тихонова Лукерья Павловна вложила в дочь всю свою любовь и нежность. Отцом Татьяны оказался какой-то залетный солдат Иван, возвращавшийся с Победой домой. Чудесным образом он задержался на станции Чаис. Устроился водителем на местный завод по производству щебня, закрутил роман с работавшей на нем одинокой Лукерьей Павловной, и 22 апреля 1947 года на свет явилась Татьяна. Лукерье Павловне на тот момент исполнилось 34 года. 

С малых лет помнил, что мама родилась в один день с дедушкой Лениным и что ее любимые цветы — ​мать-и-мачеха… Дождавшись дочери, герой-фронтовик вспомнил о доме и отчалил в Сызрань, изредка приезжая в Павловку, чтобы между делом поинтересоваться: «Как там моя черноглазая?» В селе Ивана звали Цыганом. За высокий рост, кудрявость и смуглую кожу. Когда мама решила все-таки узнать его фамилию, то обнаружилось, что весь архив щебенного завода исчез. Вместе с производством. Новые хозяева жизни слили оборудование на металлолом, а бумаги отправили в печь. Так в огне 1990-х исчезла последняя возможность узнать, кем был мой дед по маминой линии. «Я так хотела найти отца», — ​качала головой мама, узнав о гибели архива.ё

Лукерья Павловна, я и мама. Саранск. 1969 год… Фото: Вячеслав Холопов

В детстве Таня часто болела. А однажды попала в сурскую больницу. «Готовьтесь, — ​сказали врачи Лукерье Павловне. — ​Девочка не жилец…» Лукерья Павловна кивнула и отправилась в местный храм во имя первомученика архидиакона Стефана вымаливать у Бога дочку. И уже когда родня наметила, где копать могилу, Таня «воскресла». Господь услышал молитвы Лукерьи Павловны, еще до Второй мировой войны потерявшей двоих детей. В Пензенской области тогда бушевал брюшной тиф… Из-за смерти детей с ней и развелся чаисский мужик. «Сглазили бабу», — ​сделал он вывод, уходя к другой.

Мама очень хорошо училась. И вместе со всей Павловкой плакала, когда в 1953 году умер Иосиф Сталин. Установила рекорд района по прыжкам в высоту. Окончила 11 классов маисской школы. Год проработала в павловской школе пионервожатой, попутно получив удостоверение тракториста-машиниста третьего класса. После чего решила последовать совету Лукерьи Павловны: «Дочка, учись…» И Татьяна Ивановна двинула из Чаиса в большой город. Им оказался Саранск. «Мама, как же тебя занесло в столицу Мордовии, а не в родную Пензу?»  — ​однажды спросил я. «От Чаиса легко доехать до Рузаевки. На электричке. А потом на другой из Рузаевки в Саранск. Вся дорога занимает около полутора часов. До Пензы ехать гораздо дольше. И поезда туда из Инзы не ходили. Большая часть моих земляков уехала в Саранск», — ​пояснила мама.

Лето 1967 года. 20-летняя девушка из провинции стоит на железнодорожном вокзале. В руке — ​подбитый металлическими углами фибровый чемоданчик. Он до сих пор хранится где-то в подвальных недрах ботевградской пятиэтажки. «Огромный город! Все удивлялась, как здесь люди не теряются?! Столько улиц! Столько машин! Деревянные мостовые. Старые дома, в которых большие магазины», — ​таковы первые впечатления мамы о Саранске.

Ее покорение древнего городка началось с трудоустройства на комбинат крученых изделий «Сура» и поступления на вечернее отделение машиностроительного техникума. «Заселили меня в двухэтажное общежитие. До сих пор помню адрес: Пролетарская, 130. Там сейчас офисы… Горбатились на «Суре» в три смены, что отражалось на учебе. Платили хорошо. На жизнь хватало. Но пылища в цехе стояла ужасная! Никакие респираторы не помогали. Условия труда были спартанские. Нечеловеческие. Ад кромешный. Но кто тогда думал о человеке, когда страна стремилась в космос и к коммунизму? Долго так продолжаться не могло. Я выбрала учебу и перешла на приборостроительный завод. Шлифовальщицей. Из общаги меня, естественно, попросили. К тому времени уже встречалась со Славой — ​твоим отцом. И ходила с животом. Выручила землячка тетя Нина. Отгородила мне угол в двухэтажном бараке на улице Богдана Хмельницкого. Его снесли несколько лет назад. Построили там частную клинику. А когда на меня пожаловались соседи, переехали со Славой на низы. В частный дом. Его надо было постоянно топить. Оба работали — ​некогда заниматься домом! Так уехали в Александровку. На родину отца… Благо каждое утро из Александровки в Саранск ходил автобус. Вставали ни свет ни заря. Матрена Степановна Пермякова — ​твоя прабабушка по отцу — ​заваривала нам чай. Чем-то перекусишь — и вперед! Приезжали в город очень рано. Заводы начинали работать с 7.00. Чтобы не мерзнуть — ​сидели на вокзале. Ждали, когда проходные откроются… Однажды плохо закрепила круг. Железная болванка сорвалась и пролетела в сантиметрах от меня. Все, кто находился в цеху, попадали под станки. Потом один мужик долго крутил пальцем у виска: «Ненормальная!» Рассказала Славе об этом. «Переводись на завод точных приборов!» — ​выслушал он. Так оказалась на улице Рабочей, что в люди вывела не только меня. Окончить машиностроительный техникум не смогла. Сказалась беременность. Да и вечернее отделение прикрыли. Забрала оттуда документы и подала в электромеханический. Тут ты родился. Слава сказал: «Сиди дома!» Но я твердо решила — ​все равно получу образование и стану бухгалтером! Не вечно же мне крутиться токарем на точных приборах! Упертая… Помню, как ходила сдавать с тобой немецкий язык. Ты забрался под стол. Преподаватель посмотрел, посмотрел, да и говорит: «На двоих ставлю вам четверку». Так ты внес вклад в мое образование… Иногда садился со мной рядом. Я задачу решаю, а ты вроде как в своем альбоме что-то рисуешь. Только отвлекусь — ​бац, а ты уже в моей тетради «нарисовал». Приходилось вырывать страницу и заново все начинать… Учеба придала мне сил. И уверенности».

Мама на работе. Завод точных приборов. Фотоархив Холоповых

Так заселялся Саранск. Окончив техникум, в 1976 году мама подала документы на экономический факультет МГУ имени Огарева. Отец считал высшее образование лишним. Объяснял тем, что вот у него нет «вышки» и ничего — ​в партию приняли, медалями наградили, назначили мастером цеха… Но мама его не слушала, считала, что завидует. И через пять лет, несмотря на холодное сопротивление отца, нехватку времени и мою детскую бесшабашность, получила диплом экономиста. Номер документа от 24 июня 1981-го — ​3В № 476429. Зная это, можно понять, почему она расстроилась моему отчислению. Я же отнесся к переменам равнодушно, следуя правилу — ​бунтуй, пока молодой.

Мама в Александровке. Фотоархив Холоповых

Почтальоном я проработал несколько месяцев в 1989 году и ушел, даже не оформив трудовую книжку. Хотя меня агитировали остаться и продолжить учебу в полиграфическом университете. «Станешь директором почты. Парень ты смышленый», — ​убеждала начальница отделения. Но меня интересовало другое. Мама позвонила бывшему коллеге — ​Владимиру Николаевичу Климанову. И ответственный секретарь «Советской Мордовии» согласился оценить мой потенциал. Первая запись в моей трудовой от 18 октября 1989-го: «Принят на должность корректором в редакцию газеты «Советская Мордовия». Через два месяца я «поднялся» в главной партийной газете республики до выпускающего редактора. Но это уже другая история…

Моими настоящими университетами в 2000-е стали работа в московских изданиях «Новая газета» и «Куранты» и общение с Алексеем Симоновым, Дмитрием Муратовым, Михаилом Менем… Они повлияли на меня очень сильно, изменив не только внешне, но и внутренне. И, конечно же, Петрович. Игорь Петрович Шуляев. Без него я бы не выжил… Диплом о «вышке» я все-таки получил, готовясь занять должность в правительстве Ивановской области. Не пригодился… Зато показал синие корочки маме. «Спасибо, сынок», — ​сверкнула она слезами. «Не за что, — ​улыбнулся я. — ​Хоть что-то я сделал по-твоему…»

Лимонникова так и не ответила на вопрос: «Кому на Руси жить хорошо?» Сегодня ответ очевиден — ​никому. И тут возникает другой вопрос: то ли верхам некогда что-то менять, то ли низы все устраивает? 

Закрыть