Вторник, 22 сентября

Врачи ковидных войск

Впервые! О том, как работает и живет медицинский персонал
за дверями ковидного госпиталя

Фото: Денис Тюркин / Столица С

Впервые! О том, как работает и живет медицинский персонал
за дверями ковидного госпиталя

«Что вас сейчас страшит больше всего?» — ​«Вы с реаниматологом говорите, а мы всегда ко всему готовы». Но в глазах, прикрытых прозрачными пластиковыми очками, явно читалось: «Деточка, у нас каждый день война со смертью, проиграем бой — ​минус человеческая жизнь, выиграем — ​значит, в плюсе. А вы про какие—то страхи спрашиваете». Что происходит за закрытыми дверями одного из самых тяжелых ковидных госпиталей Мордовии — Республиканской клинической больницы им. С. В. Каткова, своими глазами увидели Ольга Воронина и Денис Тюркин.

Место силы

Когда-то в этом двухэтажном здании располагался роддом № 1 г. Саранска. Теперь здесь административный корпус РКБ им. С. В. Каткова. Говорят, на месте кабинета главного врача больницы Вячеслава Щапова был родовый зал, но сам он просил об этом не говорить. Мол, интимный момент. Ну, а как еще объяснить ту мощную энергию, которая ощущается во всем здании? Столько жизней здесь появилось на свет, столько новой энергии влилось в струны Вселенной… Так и стали мы называть кабинет главврача местом силы. Но сегодня он больше похож на генеральный штаб — ​на столе какие-то цветные планы со стрелочками и указателями, часть объектов закрашена в красный цвет, сводки, донесения, ежеминутные звонки. «Это план больницы — ​стрелочки показывают проходы к «грязным» и «чистым» зонам. Красные — ​это как раз зараженные участки. Флажки, правда, еще сюда не втыкаем», — ​улыбается Щапов. В кабинете главного врача абдоминальный хирург Вячеслав Щапов работает ровно год. Три его бывших начальника стали министрами здравоохранения, один — ​в Нижегородской области. (Что значит, место силы!) Когда приходил на эту должность, то мечтал развивать малоинвазивные методы лечения — ​хирургические вмешательства в организм без разрезов. Лапароскопия и эндоскопия должны были стать «фишкой» больницы Каткова. «Еще мечтали освоить диализ. У нас было много больных с почечной недостаточностью. Но диализ нам подарила война, а к лапароскопии вернемся после объявления мира», — ​говорит Щапов. Войной здесь называют пандемию коронавируса. Потому что живут и работают в боевых условиях, а вирусная атака длится уже больше двух месяцев. И все мощности — ​350 коек — ​заняты только ковидными больными. «Ну что, пошли на линию фронта?» — ​сказал нам Щапов, и мы пошли.

Нейтральная полоса

Реклама

Границу между «чистой» и «грязной» зонами разделяет небольшой КПП, в обиходе — ​раздевалка. Здесь люди снимают белые халаты и облачаются в белые костюмы (изобретение китайских союзников). Как показал опыт, лучше всего одевать тайвек на голое тело и легкую обувь. Потому что в нем очень быстро становится жарко. Мы были в велосипедках, майках и сланцах. Сначала надеваешь сам комбинезон, затем желтые пакеты на ноги и обматываешь их липкой лентой, чтобы края штанины оставались внутри. Судя по всему, скотч был медицинский — ​слишком легко рвался. Пока обмотаешь вокруг щиколотки — ​сто раз порвешь. Поверх желтых пакетов — ​синие бахилы, и ноги готовы. Затем шапочку на голову, защитные очки, респиратор и капюшон. И самыми последними защищаешь руки — ​надеваешь первые перчатки, ключом дырку в рукаве для большого пальца, поверх еще одни перчатки. Мы готовы. Первые секунды в «скафандре» ошеломляют: дышать нечем, очки запотевают, тело покрывается испариной. «Мы это называем антицеллюлитным костюмом, каждая смена — ​это минус парочка кило», — ​смеется Щапов. Какой тут смех? Мозг требовал немедленно сорвать респиратор и начать нормально дышать, снять и протереть запотевшие очки — ​и ничего этого нельзя было сделать! А еще сразу захотелось пить и «по-маленькому». Но это уже игры разума. В раздевалку кто-то зашел — ​в запотевших очках едва различили мужчину. Услышав шутку про антицеллюлитный эффект, он тоже засмеялся: «А у меня за двухдневную смену минус 2,5 кг!» — и, повернувшись к Щапову, уже серьезно: «Жену сегодня положил в больницу. 28 % поражения легких». Потом оказалось, что это был местный уролог.

Чистилище

Первое, что поразило в «красной» зоне, — ​тишина. И безлюдье. Пустые коридоры, никаких каталок, инвалидных кресел с больными, пациентов, спешащих в буфет, и навещающих. Вируса тоже не было видно, но мы знали, что он здесь, возможно, в каждом из тех больных, что сидели в коридоре приемного покоя. На фоне людей в белых «скафандрах» они выглядели как жертвы похищения инопланетян — ​домашняя одежда, самодельные маски и какие-то абсолютно пустые глаза — ​ни страха, ни надежды, ни удивления. Разве что нездоровая усталость. «Вот за две недели получилось у меня. Думала, бронхит обострился…» — ​с грустью пробормотала ожидающая своей очереди бабушка. Напротив нее — ​существо в черном комбезе и очках-авиаторах. В голове промелькнул ряд ассоциаций. Но приемный покой всегда был чистилищем. Видимо, поэтому зрелище было жутковатым, но органичным. Оказалось, что это посланец из ардатовской больницы. Там закончились подключичные катетеры для капельниц. «Мы частенько делимся с коллегами из районных больниц зондами, катетерами, помогаем чем можем. Но и сами, когда нужно, принимаем помощь. Сейчас всем тяжело, но им особенно — ​в районах привыкли все сложные случаи отправлять в город. А тут неизвестная болезнь, тяжелые пациенты, высокая загрузка… Почему в черном костюме? Это российский многоразовый защитный комбинезон», — ​пояснил Щапов. «Ну, и черный юмор у отечественного производителя. Увидишь такого медика, лежа в реанимации, решишь, что высший суд уже отправил по этапу», — ​подумали мы и зашли в кабинет дежурного врача.

Фото: Денис Тюркин / Столица С

Наверное, именно здесь начинается больница. Потому что именно через это место проходит весь трафик больных, здесь решают — ​кого госпитализировать, кого отправить домой на амбулаторное лечение или отослать в другую больницу. В кабинете, склонившись над какими-то бумагами, сидела завотделением — ​врач-терапевт Елена Ларина с коллегами. На ее белом «скафандре» было коротко и большими буквами написано: «ЛАР». Так медперсонал различает друг друга. Голос у Елены Лариной крепкий, но глаза усталые. «Сколько вы на смене?» — ​спрашиваем мы. «Полтора суток», — ​коротко отвечает она. Каждая ночь — ​это 30–50 больных. Днем поток не особо считают, днем оно всегда легче. «Наша больница принимает только тяжелых больных. Показания — ​высокая температура, одышка, поражение легких больше 20 %, сатурация (насыщение крови кислородом — ​«С») меньше 93 (норма 96–98 — «С»), общее состояние человека. Иногда у больного большой процент поражения легких, а жалоб никаких нет. И наоборот. Но коварство этой инфекции в быстром нарастании критической ситуации. Так что сегодня у человека жалоб нет, а завтра он на кислороде. Основная схема лечения: гидроксинхлорин (противомалярийный препарат), калетра (против ВИЧ), антибиотики широкого спектра, в зависимости от состояния — ​глюкокортикостероиды, антикоагулянты. Без лечения вирусная пневмония не рассосется. Больные идут на препараты, но из этого состояния выходят долго. После выписки необходима реабилитация — ​назначение иммуномодуляторов, наблюдение врача, контроль КТ в течение месяца. Если человек выписан, это не значит, что он уже полноценный работник. Процесс восстановления идет не одну неделю. Характерный рисунок пораженных легких по типу «матовых стекол» сохраняется до двух месяцев», — ​говорит Елена Ларина. Но и легкая форма, по ее словам, исключает любое самолечение. 

Запас аппаратов ИВЛ. Фото: Денис Тюркин / Столица С

Во-первых, все препараты крайне тяжелые, необходимо верно рассчитать дозировку, кратность приема, побочных эффектов от них немало, во‑вторых, их просто нет в аптеке, все они идут через медиков. Поэтому при первых признаках недомогания необходимо вызвать участкового врача, который назначит схему лечения и предоставит лекарственные препараты. «Если начать лечение вовремя, то больницы и реанимации можно избежать», — ​заверяет Ларина. Однако дозволенные речи пришлось прекратить — ​подвезли новых больных. Среди них — ​женщина в агрессивном состоянии. Сатурация низкая. Одышка. Температура. Все признаки пневмонии. «Острая гипоксия вызывает такие агрессивные состояния, — ​поясняет Щапов. — Иногда человек сам не свой», — ​добавляет он. Но это не самое страшное в работе дежурного врача.

Горячая точка

А мы отправились в самую горячую точку фронтовой линии — ​кабинет компьютерной томографии. Она в прямом смысле горячая. Последние два месяца томограф практически не остывает. В среднем за сутки проводится около 150 исследований грудной клетки — ​при максимальной норме в 24 сканирования. «А доходило и до 162! — ​говорят бойкие девушки в зеленых маскхалатах. — ​Мы обслуживаем все районы республики и город. Томограф буквально кипит. Молимся каждый день, чтобы не сломался». На экране монитора чьи-то легкие. А по сути, чья-то жизнь. Перед нами две сферы, посредине огромное белое пятно — ​сердце, поясняют рентгенологи. Область сфер пронизывают белые прожилки — ​бронхи, сосуды, а вокруг них — ​мелкие точки, как матовые стеклышки, — ​это и есть очаги пораженной ткани. Лицо врага — ​ковидной пневмонии. У больного — ​28 % поражения легких, чуть меньше трети всего органа. «Морально нам, конечно, тяжело. Смотрим в монитор и видим страшные картины… Реакция у пациентов разная — ​кто плачет, кто впадает в ступор, кто не понимает, что произошло. Последним проще всего. Неверующих много. Одну женщину привезли из района, буквально с огорода. Она ругается, кричит, мол, что от дел оторвали, я картошку сажаю, жалоб нет, и вообще ни в какой ваш ковид не верю, смотрим — ​а легкие — ​ай-яй. Очень много тяжелых больных из Рузаевки, атяшевской Низовки, Дубенок, поселка Комсомольский. Иногда так устаем, что в экран не можем смотреть… В прошлую ночь обследовали 26 человек. Это больше суточной нормы…» — ​рассказывают рентгенологи. «Как сутками в защитных костюмах сидим? Не спрашивайте. Физиологически тяжело. Пока на 12-часовой смене, стараемся не пить и не есть. В туалет ведь в костюмах не сходишь, а памперсами не пользуемся. Но, конечно, водный баланс нарушается, гипоксия тоже присутствует. Ну и потом химия кругом одна, дезинфекция жесткая», — ​говорят они. И действительно, после каждого посетителя дверь опрыскивается антисептиком. «Раньше ни за что бы не поверили, что можем 160 человек за сутки через томограф пропустить. А сейчас только гадаем — ​сколько завтра будет. И плачем тут, и смеемся, а иногда от усталости даже шевелиться трудно», — ​делятся боевыми буднями специалисты.

Фото: Денис Тюркин / Столица С

На вопрос, что бы сказали тем, кто не верит в ковид, молча показывают толстый журнал записи пациентов, который начали вести с 27 апреля. Меньше трех недель, а уже к концу подходит. Только за апрель — ​1800 записей. «Со страхом ждем май, — ​говорят рентгенологи. — ​Числа с 18-го ждем бума тех, кто хорошо отметил майские праздники». Девушки переключились на экран монитора, а в голову пришла простая мысль. Во время войны, той, что унесла 20 млн жизней наших дедов и прадедов, Победы бы не было, если бы тыл не работал на фронт. Тогда даже школьники вязали носки, руковицы, шили табачные кисеты, слали ободряющие письма солдатам. В эпидемию врачи нуждаются в не меньшей поддержке мирного населения. И тогда мы спросили девушек, чем бы «тыл» мог им помочь. «Мы бы от кофе не отказались, ночью он в самый раз, тогда возможность есть уйти в «чистую» зону и попить. И от обедов бы тоже не отказались… Хотя раздеваться, одеваться… лучше так сидеть, голодными…»  — ​говорит задумчиво одна из медиков. Просто немного помечтали. Когда мы закрывали дверь кабинета, услышали звук распылителя.

На передовой

Говорят, только в лазарете видишь воочию, что такое война. Поэтому Вячеслав Щапов решил нам показать самое сердце этого лазарета. «А это отделение хирургической реанимации. Но теперь они занимаются тем же, что и все остальные, — ​ковидом», — ​говорит главврач, открывая дверь отделения. В небольших палатах лежат по двое больных. Кто-то на животе, кто-то на спине. Даже непонятно — ​в сознании ли они. Никто из них почти не шевелился. И только размеренный звук пульса на мониторах говорит, что сердце этих людей бьется. Возле пациентов — ​медсестры и куча аппаратов. Только здесь понимаешь, на ЧТО способен коронавирус. «До эпидемии у нас было 12 коек, сейчас развернули еще 4. Возраст больных разный — ​от 40 до 80+, из них 5 на ИВЛ, аппараты импортные. Тяжесть их состояния обуславлена интоксикацией и дыхательной недостаточностью. Как правило, к нам попадают с поражением более 40 % легких», — ​коротко, по-военному докладывает заведующий отделением Андрей Горбунов. Стоим в коридоре возле одной из палат. Вячеслав Щапов куда-то исчез. Кругом люди в белых «скафандрах», среди них один — ​в черном. Привет от отечественных производителей. «Что волнует? Только одно — ​выживаемость. Но здесь так всегда, независимо от эпидемий и войн. Хотя отмечу, что заболевание специфическое, не похожее на своих вирусных «собратьев». Схема лечения достаточно тяжелая, но разрабатывалась умными людьми. В чем отличие от других инфекций? Заболевание мало изучено, лекарств с гарантией эффективности для лечения нет. Например, применяем калетру — ​этот препарат от ВИЧ действует на все известные вирусы, а вот с SARS-CoV‑2 ему не так просто. Но без препаратов тяжелых больных не вытащить, конечно», — ​говорит Горбунов. Хотя, как и на войне, вытащить с передовой удастся, увы, не всех. Но за каждого борются до последнего. Так, например, самый первый для больницы Каткова — ​«нулевой» пациент с ковидом — поступил в реанимацию 9 апреля, и только 14 мая его спустили в отделение. Живым. Долгое время 44-летний мужчина был на ИВЛ. Но выкарабкался из невидимых лап вируса. «Мы стараемся не общаться с родными. Коварство болезни в том, что человек опасен в инкубационном периоде, когда внешне он здоров и бодр, но уже заражает окружающих. Этим и объясняется высокая распространенность инфекции. Думаю, нам нужно быть готовыми к следующей волне коронавируса и больницам пока оставаться при тех же мощностях. Но потом как-то надо возвращаться к нормальной жизни. Правда, даже морально это будет очень непросто», — ​спокойно, без эмоций говорит Андрей Горбунов. «Что вас сейчас страшит больше всего?» — ​так же спокойно спрашиваем мы. «Вы с реаниматологом говорите, а мы всегда ко всему готовы. В случае с ковидом успели подвести теоретическую базу, прошли череду бесконечных вебинаров, лекций — ​минздрав здесь хорошо все организовал, и потом многие наши коллеги работают в Москве и тоже делятся опытом», — ​сказал заведующий и вдруг вспомнил, что когда была эпидемия свиного гриппа, то они работали без защитных костюмов и никто из медперсонала не заболел. «А сейчас многие наши коллеги переболели ковидом, часть из них уже возвращается на работу. А где подхватили инфекцию — ​никто не знает, и не факт, что в больнице», — ​считает Горбунов. На этих словах к нам подошел Вячеслав Щапов. Оказывается, он делал обход реанимационных больных и порадовался, что кому-то уже определенно стало лучше. «Как бальзам на душу», — ​сказал он и повел нас во вторую терапевтическую реанимацию.

Фото: Денис Тюркин / Столица С

Вторая передовая

Идем через пустое, как кажется, отделение. Тишина — ​как в заброшенных зданиях. «Это перепрофилированное инфарктное. Сейчас здесь проводят диализ — ​отделение, о котором мы мечтали. Сегодня на аппарате искусственной почки у нас 7 больных, которым не посчастливилось подхватить коронавирус. Но уже 3 человека мы выписали», — ​рассказывает Щапов. «У людей почки не работают, а тут еще и пневмония. Понятно, почему тут ни звука…» — ​пронеслось в голове. Само отделение явно нуждается в ремонте. Кое-где линолеум протерся до дыр, так что виден бетон. «Да, ремонт давно был, теперь только после войны будет видно, когда им займемся», — ​говорит главврач. Но понятно, что это последнее, что его сейчас волнует. Наконец пришли в терапевтическую реанимацию, где долгих 35 дней лежал «нулевой» пациент. Заведует ею Людмила Сарыгина. «Наш коллектив — ​это около 20 человек. На ту загрузку больных, что есть сейчас, нам не хватает 10 медсестер, 4 санитарок. Не хватало и врачей, но четверых временно прикомандировали из других больниц», — ​рассказывает завотделением. К привлечению студентов она относится отрицательно. «Работа связана с риском инфицирования, а они еще не медики, у них не сформировано врачебное мышление, критика и самокритика. Они не смогут работать в «красной» зоне с безопасностью для себя», — ​поясняет Сарыгина. Спрашиваем, многие ли из медперсонала пожелали уволиться. Все-таки риск заражения очень велик. «Наш коллектив трудится в полном составе, ушли только две возрастные санитарки. Пока не ноют, все работают, хотя усталость уже накапливается, конечно. Сами подумайте, ​из 20 больных 9–10 — на аппаратах. Внимание им круглосуточное. Работы с пациентами хватает, все расписано по минутам. Только несколько раз в день необходимо перевернуть лежачих в другую позицию», — ​ровно, без эмоций рассказывает Людмила Сарыгина. Проходим мимо одной из палат. На кровати сидит тучный мужчина и тяжело, затяжно кашляет. Даже не представляешь, какого физического труда стоит медсестрам несколько раз в день переворачивать тяжелых во всех смыслах больных, чтобы избежать застоя в легких и пролежней. «Ковид абсолютно непредсказуем. Поэтому никаких прогнозов не делаем по больным. Но заметила, что у мужчин протекает тяжелее. И у тех, кто с ожирением. Каждое утро просыпаюсь только с одной мыслью — ​сколько поступит больных, хватит ли мест», — ​продолжает Сарыгина. Спрашиваем про стресс. Все-таки это не средневековое поколение врачей, для которых чума — ​это обыденное дело. 

«Красная зона» для всех стала новым испытанием. «Самый стресс был в апреле, когда мы не знали, как и чем вытаскивать ковидных пациентов, как ведет себя болезнь, где ее уязвимые места. Последнего, кстати, до сих пор не знаем. Но уже есть хороший опыт борьбы с инфекцией, наш организм настроился есть и пить один раз в 12 часов, выдерживать смену в защитном костюме, мы уже бывалые люди на этой войне», — ​без улыбки говорит Людмила Сарыгина. Так и хочется сказать — майор Сарыгина. 

Но если врачи приспосабливаются к боевым действиям, то для родственников пациентов эта война — ​личная беда. «Да, люди, зачастую никак не могут понять, как их родной человек, который никогда не болел, вдруг сразу попал в реанимацию, да еще на ИВЛ. Для них это настоящий шок. И когда я выхожу из больницы после смены и вижу толпы горожан без масок, так и хочется крикнуть: «Люди! Если коронавируса не видно, это не значит, что его нет! Сейчас вы идете по улице без маски, общаетесь друг с другом, а потом появляетесь у нас. Мы сами все ушли из своих домов, кто в гостиницу, кто снимает квартиру. Потому что если за себя не боимся, то за здоровье родных очень переживаем», — ​говорит реаниматолог. К нам подошла эндоскопист — ​специалист, который видит наши желудок и бронхи изнутри, — и сообщает свои наблюдения по ковиду. «Этот вирус помимо легких поражает желудочно-кишечный тракт. И на этом фоне возникают язвенные дефекты. У нас был случай, когда коронавирус стал причиной язвы желудка у мужчины. То есть до того, как заболеть коронавирусом, никакой язвы у него не было», — ​говорит специалист. По ее словам, коронавирус действительно поражает клетки крови, из-за которых возникают микротромбы и в легких, и в слизистых, из-за чего врачи вынуждены назначать антикоагулянты — ​препараты, разжижающие кровь. Но они же могут стать причиной инсультов и различных кровотечений. Поэтому тут врачам нужно пройти между Сциллой и Харибдой. Но это уже сугубо медицинская история.

Фото: Денис Тюркин / Столица С

Ковидный батальон

Дальше Вячеслав Щапов повел нас в гости к «пехоте» — ​отделение неврологии. Там теперь тоже лечат ковид. Пока ждем заведующую отделением Нину Гаврилову, главврач решает рабочие проблемы по телефону. «Одного больного переводим сейчас в приволжский окружной медцентр Нижнего Новгорода», — ​объясняет Щапов. После чего снова убежал по своим врачебным делам. На нас идет человек в белом костюме, черных берцах из мусорных пакетов и сумкой через плечо. Врач XXI века. Автомата только на плече не хватает. Но это не Нина Гаврилова. Та появляется чуть позже — ​хрупкая, невысокая женщина в комбезе, который ей явно на два размера больше. «Что было тяжелее всего? — ​переспрашивает она. — Наверное, самое начало. «Нулевой» пациент появился именно в нашем отделении, и нас сразу закрыли здесь на 14 дней. Мы две недели жили в ординаторской и за это время переходили на карантинные «рельсы». Учились работать в костюмах, входить и выходить в «красную» зону, приспосабливались к новой ситуации, узнавали инфекцию в «лицо». Было тяжело морально и физически. И, конечно, нам пришлось бросить свои семьи. Но больше всего угнетало ощущение, что течение болезни не зависит от нашего вмешательства. Казалось, что повлиять на вирус невозможно. За это время минздрав выпустил уже 6 методичек по борьбе с коронавирусом. Разные подходы, разные схемы лечения. Но сейчас, спустя 2 месяца, я вижу, что лечение дает свой эффект. Наши реаниматологи просто герои, они стольких тяжелых, казалось, безнадежных больных вытащили! Возьмите нашего «нулевого» пациента. Больше месяца в реанимации, и все-таки его отбили!» Но есть и совсем непонятные случаи. Мужчина, 47 лет, ковид, обширное поражение легких — ​42 %, сатурация ниже 90. Внезапно начал проявлять признаки инсульта — ​сильное головокружение, головная боль, рвота. Отправили в реанимацию, сделали КТ головного мозга — ​инсульта нет. «Либо это было следствием гипоксии, все-таки сатурация очень низкая, либо вирус повлиял на какие-то участки мозга», — ​предполагает Нина Гаврилова. Еще любопытный момент — ​ее «родных» астматиков, которых она лечила всю жизнь, среди ковидных больных нет. А ведь они чуть ли не первыми входят в группу риска… «И мне так уже хочется полечить «свои» болезни! — ​вступает в разговор заведующая кардиологическим отделением Елена Родина. — Два месяца один ковид, по своим кардиологическим больным уже соскучилась! И по семье тоже. Во вторник младшему сыну исполнилось 10 лет, а меня на дне рождения не было…»  — ​с грустью говорит она. Поговорили немного за жизнь. «Я свою больницу очень люблю, она для меня родная. Я сюда пришла сразу после университетской скамьи и вот уже здесь более 20 лет. Муж не любит мои компании, там одни врачи, а разговоры у нас, сами понимаете, в основном о работе и больных. А если я в другой компании, то все знают — ​при мне плохо говорить о медиках и моей больнице нельзя. Просто не потерплю таких разговоров. Никто не понимает, что значит быть врачом, когда больные надеются на тебя, как на бога, а здоровые — ​хулят. Когда в твоих руках человеческая жизнь и ты сам иногда считаешь, что спасти можно всех, если очень сильно постараться. А это не так. Ты не всемогущ, ты обычный человек, который пытается переиграть природу, еще одного вырвать из лап преждевременной смерти, а другому дать шанс жить полноценной жизнью. Думаете, это просто? Поэтому не люблю досужие разговоры о медицине и обвинения, которые так легко бросают в лицо обыватели», — ​жестко говорит Елена Родина, человек, который заставляет биться наши сердца в прямом смысле.

Место силы

И тут вновь появился Вячеслав Щапов. Мы даже научились различать его среди других людей в белом. На вопрос, где он был, коротко бросил: «У сотрудника день рождения. Нужно было поздравить». И снова повел нас на нейтральную полосу. Раздеваться. Наверное, грустно отмечать днюху, когда твоя семья в «тылу», подумали мы и молча пошли следом. Но, как это бывает, рефлекторно обернулись: а там, в конце коридора, бодрый дедушка делал зарядку. Видимо, самое страшное уже позади! Честно говоря, мы были немного рады, что наше задание выполнено. 3,5 часа крутого маршрута по больнице в защитном комбезе давали о себе знать. Дышать стало гораздо труднее, на третий этаж поднимались уже с одышкой. И тело все липкое от пота, и эти противные теплые капли под респиратором. Еще 9 часов в этом «пожизненном эцихе с гвоздями», когда вместо мозгов сплошное «кю»? Нет. И еще раз нет. В коридоре Вячеслав Щапов внезапно остановился и посмотрел в окно. Там не было ничего интересного. Двое мужчин косили газонокосилкой траву. Но отчего-то мы тоже залюбовались этой мирной картиной… Потом очнулись и пошли дальше. Пока идем, точнее бредем, до раздевалки, телефон Щапова не умолкает: «Да… Нет… Мест нет, но, может, скоро будет… 30 тыс. единиц в сутки гепарина». И вдруг нам так захотелось туда, где майская зеленая трава и газонокосилки, где запах свежесрезанной зелени, щебет птиц, заглушенный шумом машин. И мы уже почти бежали в раздевалку. А там тоже свой ритуал: сначала оторвать липкую ленту с бахил, выбросить все эти мешки, расстегнуть молнию комбеза и снять его, выворачивая наизнанку, потом одни перчатки, затем шапочку и респиратор, очки и, наконец, вторые перчатки. На лице Вячеслава Щапова — ​вмятины от резинок респиратора. «Это еще что, тут у всех переносица стерта, а на ушах пролежни», — ​улыбается он. Ощущения после костюма — ​свобода! И еще близость к мирной жизни. Затем мы вернулись в место силы Вячеслава Щапова. «Операций у меня сегодня нет, обычно провожу сразу несколько, у нас ведь есть и хирургические ковидные больные, но работы полно — ​закупки, организация лечебного процесса, кто-нибудь обязательно придет жаловаться. Звонить будут. Мне на месяц всегда хватало тарифа в 600 минут, а тут 1 апреля оплатил, но 2-го трафик уже кончился», — ​рассказал главврач, пока заваривал нам боевые «сто грамм» кофе. Мы свой кофе выпили, а его остыл, пока он вел видеоконференцию с коллегами. Обсуждали перевод тяжелого пациента из наркологии, где сегодня тоже открыт ковидный госпиталь для легких форм вируса, и одного из краснослободской больницы.

Фото: Денис Тюркин / Столица С

«Знаете, мы сегодня с кем только не поговорили, — ​говорим Щапову. — Но нам одного не хватило — ​эмоций ваших сотрудников. Какие-то они закрытые все у вас». «Потому что они — ​как бойцы. Их души закрыты, чтобы работал только мозг по заданным алгоритмам. И не терял нужного напряжения, концентрации. На нашей работе нет места эмоциям, иначе удачи не видать. Это хирурги усваивают после первой операции. Чуть дашь слабину — задрожит рука. Души наши открываются часам к двум ночи, когда устаешь так, что любая защита спадает. И тогда только держись! — ​полушутит Вячеслав Щапов. — Коллектив наш как никогда молодой, есть и корифеи. Было много планов, проектов… Теперь один ковид. Но они у меня настоящие бойцы, слов благодарности не хватит за их самоотверженность. В сложное время как один показали себя достойно, врачами с большой буквы…» — ​сказал Щапов и о чем то задумался. «Когда-нибудь мы вспомним это, и не поверится самим…» — ​прозвучала строчка в голове.

«Морально тяжело, когда они болеть начинают, — ​очнулся главврач от своих мыслей. — ​Потому что ведут себя как тот сапожник без сапог. Один доктор ушел с ковидом на больничный. Звонит ему коллега, чтобы узнать, как дела, и понимает, что тому совсем плохо. Доставили его в больницу, а у него уши фиолетовые — ​сатурация ниже 90 упала, его в реанимацию…» Щапов и сам переболел коронавирусом, скорее всего, заразился от «нулевого». «На 10–11-й день от инфицирования пропали обоняние и вкус. Напрочь. Открываю банку кофе — ​запах горного воздуха, пью его — ​никакого вкуса. Потом тест сдал — ​положительный», — ​вспоминает главврач. Но, что интересно, астма его после выздоровления прошла. «Раньше весна — ​это время ингаляторов, а сейчас все цветет, а я ничего не чувствую», — ​говорит он. Но какие на самом деле будут последствия вируса, никто не знает… Попрощавшись, мы оставили Вячеслава Щапова в его ковидном водовороте. Вышли за территорию больницы, и по глазам ударила мирная жизнь: яркое солнце, пахучая трава, компания людей, стоящая возле перекрестка без масок… А ты остался там, в длинном темном больничном туннеле, в конце которого сиял свет из окна. И на фоне этого света — ​фигура старика, делающего зарядку.

Закрыть